Новая Шахматория Семена Губницкого: Шахматные острова: Шахматы в жизни выдающихся людей:

 

 

СЕРГЕЙ ПРОКОФЬЕВ И ШАХМАТЫ

 

                                                                                                                                   Шахматы — это музыка мысли.

                                                                                                                                                               (С. Прокофьев)

 

                                                                                                   С. Прокофьев (1905)

 

 

 

    На этой странице я привожу "шахматные" фрагменты из известной книги выдающегося композитора Сергея Прокофьева

(1891 — 1953) "Автобиография". Эта книга (переиздание 1982 года) охватывает период от ранних лет жизни Прокофьева

до окончания им Петербургской консерватории в 1909 году.

 

 

* * *

 

    У отца были какие-то замечательные шахматы, китайские, костяные, с тонкой резьбой. Иногда он показывал их гостям, вынимая из ваты, и я всегда спрашивал,

как в них играют. Отец отвечал, что игра трудная, не для меня, а эти шахматы и вовсе не для игры, так как фигуры плохо стоят и кувыркаются. Когда мой троюродный брат Себряков, студент-технолог, не выдержавший экзамена по какому-то головоломному предмету, приехал отсиживаться в Сонцовку*, моим первым вопросом было, играет ли он в шахматы. Оказалось, что играет и даже может научить меня. Помня, что китайские шахматы не для игры, я притащил шашки, но студент

сказал, что это не годится. Я помчался к отцу:

 

    * Имение в Екатеринославской губернии (ныне село Красное Красноармейского района Донецкой области), в котором отец Прокофьева был управляющим.

<конец сноски>

 

    — Папа, дай шахматы, мы будем играть.

    — Это не твоего ума дело, — сказал отец.

    — Нет, он говорит, что моего.

    Отец неохотно пошел в кладовую и там где-то в пыли разыскал игру. Это были тоже костяные шахматы, желтые и красные, но грубые, с ладьями

кувшинчиками и тонкими, высокими конями вроде петухов.

    Себряков научил меня ходам и тут же показал, как записывать партию. Это мне понравилось, и я выпросил у отца приходно-расходную тетрадку и тут же начал записывать самые нелепые начальные игры. Перед отъездом Себрякова я с восторгом одержал над ним первую мою победу. Затем шахматам были обучены все окружающие: Луиза, Марфуша, Егорка, Стеня и Сережа.

    [Первая в этом перечне — француженка-воспитательница, Егорка, Стеня и Сережа — крестьянские дети.]

 

* * *

 

    Сестра Елены, Марфуша, служила горничной у матери; это была девушка неглупая, всем интересующаяся и только в ее лице я встретил более или менее серьезного противника, — остальные больше переставляли фигуры.

 

* * *

 

    Вскоре состоялся матч в шахматы с Марфушей. Игрался он на большинство из двадцати партий и длился долго, несколько месяцев. Все партии были записаны.

Из них я выиграл двенадцать, Марфуша — шесть, и две кончились вничью. Как раз по одной из этих ничьих можно было судить об уровне нашей игры: у меня остались ладья, слон и конь; у Марфуши только конь; пешек не было. Пробившись с полчаса в попытках реализовать свое преимущество, я написал внизу длинной записи: "Трудно или скорее невозможно сделать мат". Техника и познания еще хромали!

 

* * *

 

    Таким образом, моя первая сохранившаяся рукопись относится к возрасту семи лет. Для начала двенадцать тактов польки, но затем полька брошена

и следует вышеупомянутый вальс в две руки, а с обратной стороны марш в четыре. Рукопись — на скверной желтой (или от времени быстро пожелтевшей)

и во всяком случае насквозь промокшей бумаге, написана грязно, с кляксами, то чернилами, то карандашом, с целым рядом метрических несообразностей.

Так, например, ритм польки не давался: в левой руке в такте пять восьмых против четырех в правой. На обратной стороне записано положение незаконченной

шахматной партии (белые: Ke2, Qh5; черные: Kf6, Bb4, Pg5).

 

* * *

 

    По вечерам она [Бажаева] усаживалась за рояль и много музицировала. Помню, я сидел в своей комнате за детским столиком и играл в шахматы с кем-то из детей. Партия была интересная, из гостиной неслась музыка, тоже интересная, и все было так хорошо. Вдруг вошла мать:

    — Удивляюсь тебе, Сережа: такой редкий для тебя случай послушать хорошую музыку, а ты сидишь с ребятами и играешь в шахматы!

    Я неохотно пошел в гостиную и стал неохотно слушать. Тем не менее двенадцатый этюд Шопена, на взятие Варшавы, произвел впечатление. Я просил повторить его. Отсюда некоторый отзвук в буре из "Пустынных островов".

 

* * *

 

    [Вот случай, происшедший в декабре 1901 года или в январе следующего, когда вместе с родителями Сережа попал в Петербург.]

 

    Видя, что моя любовь к шахматам цветет, тетя Таня [младшая сестра матери Прокофьева] повела племянника к своему знакомому, Соловьеву, который играл

недурно и даже состоял членом клуба. Первую партию я проиграл. Во второй он дал вперед ферзя и коня; я выиграл. Он снова дал ферзя и коня — я проиграл.

В восторге от такого мастерства я спросил:

    — Вы лучший игрок в клубе?

    — Нет, я игрок пятой категории.

    — Вы пятый игрок в клубе?

    — Пятой категории, а не пятый игрок.

    — Ну, это все равно, — решил я, не догадываясь, что в пятую категорию отчисляются самые плохие игроки клуба.

    Следующую партию Соловьев, узнав, что я знаком с названиями клеток, играл без доски, à l'aveugle [вслепую]. Я выиграл и ушел торжествующий, унося

подарок — переплетенный том старых шахматных журналов. Находившиеся в нем партии я затем без конца переигрывал, и хотя лишь поверхностно воспринимал

их смысл, матчи Чигорина с Таррашем и Стейница с Ласкером до сих пор свежи в моей памяти.

 

* * *

 

    Около того времени [начало 1905 года] я носился с мыслью перенести шахматы с квадратной доски на шестиугольную, у которой были бы шестиугольные

же поля. Как известно, шестиугольники, прилегая друг к другу, заполняют всю площадь, не оставляя пустого пространства, как и четырехугольники, чего

нельзя сказать, например, про пяти- или восьмиугольники. Но, вычертив шестиугольную доску и приступив к перенесению ходов шахматных фигур на нее,

я встретился с рядом неожиданностей: например, ход слона оказывался неожиданно похожим на ход ладьи; ход коня был или слишком прост или слишком

сложен; ход пешки совсем неясен... Так изобретение не было додумано до конца.

    [Однако "закваска" осталась и много позднее дала себя знать в виде другой придумки Прокофьева, так называемых "девятерных шахмат".]

 

* * *

 

    Небольсин познакомил нас со своим родственником, тоже Небольсиным, но человеком совсем другого порядка: адвокат, с черными усами, с жирным лицом,

в пенсне на широкой черной ленте, он держался передовых взглядов, которые, однако, выражал назидательно и докторально, чем часто раздражал собеседника. Его сын, гимназист моих лет, сыграл со мною партию в шахматы и проиграл. Мальчик ходил в малиновой рубашке и рассказал мне, что издает ежемесячный журнал, который отпечатывает на пишущей машинке. Он предложил мне заведовать шахматным отделом и в следующем номере поместить нашу партию с моими примечаниями. Сам он писал передовую статью, в которой не без яду задевал казаков, принявших участие в усмирении рабочих. Я с удовольствием взялся за его предложение, хотя мне было не совсем понятно, зачем понадобилось публиковать такую плохую партию, как нашу. Когда вошли мои родители, он не встал, а только чуть-чуть приподнялся, чтобы поздороваться. Знакомство это как-то не склеилось. Подозреваю, что родители без энтузиазма приняли известие о моем участии

в революционном журнале, хотя бы в невинной роли заведующего шахматным отделом. А вдруг что-нибудь случится? Так эти Небольсины незаметно исчезли

с моего горизонта. [Это было в конце 1905 года.]

    Журналы с политической окраской были еще вне сферы моего внимания, и я гораздо охотнее подружился с Ваней Павским, несмотря на его юный возраст. Это был на редкость живой и веселый мальчик. Когда я его обыгрывал его в шахматы, он говорил:

    — Но у меня есть дядя Коля. Он очень хорошо играет.

    Я сыграл с Ваней партию à l'aveugle, то есть он сидел за доской и кричал мне ходы, а я сидел отвернувшись и держал всю партию в голове. Я снова выиграл. И опять он сказал:

    — Дядя Коля отлично играет в шахматы. Он может выиграть у кого угодно.

    Меня очень интересовал этот дядя Коля. Я голодал по серьезном партнере. Для своего развлечения я даже сочинял шахматные партии наизусть, без доски, и затем разыгрывал их за доскою.

 

* * *

 

    [В феврале 1906 года состоялась встреча с "дядей Колей".]

     В другом письме мать сообщала отцу: "Сережа был у Ванюши. Играл с ним в сражение и вернулся очень удовлетворенный, так как поражение Вани было блестящее". Не совсем точно. На самом деле было так: после того как я пришел к Ване и мы сыграли пару партий в шахматы, в детскую молодцевато вошел артиллерийский капитан, прямой, лысый, с усами и бородкой клином. Это был дядя Коля.

    — Ну что ж, сыграем, — сказал он, беря в одну руку белую пешку, а в другую черную. Спрятав на момент руки за спиною, он протянул мне их с зажатыми пешками. Я выбрал левую руку, и мне пришлось играть черными. Дядя Коля бодро подсел к доске, на которой Ваня уже расставил шахматы. Громко топая фигурами по доске, он разыграл итальянскую партию, продвинул пешку на сЗ и выскочил ферзем на bЗ. Пока я защищал пункт f7 ферзем, дядя Коля, пользуясь тем, что я уже увел слона с8 на g4, ворвался ферзем на b7, напав на ладью и на коня, и, пока я спасал ладью, съел коня. Так, не успев опомниться, я остался без фигуры

и пешки. Я с восхищением поглядел на капитана, подумав: "Вот он, дядя Коля-то!"

    Продолжать партию не представляло интереса, но стыдно было сдаться на седьмом ходу, и я, стиснув зубы, постарался кое-как укрепить свою позицию

и рокировать короля. К моему удивлению дядя Коля в дальнейшем не проявил такого же блеска, как вначале, и прыгал ферзем, не причиняя мне большого вреда.

А так как он не позаботился о том, чтобы рокировать своего короля и развить фигуры, то вскоре мои центральные пешки двинулись вперед под прикрытием ферзя

и обеих ладей. После прорыва центра его король оказался в ужасном положении, под прямыми ударами тяжелой артиллерии. Дядя Коля защищался до последней капли крови, но я его не выпустил, и вскоре он получил мат.

    — Превосходно, превосходно, — сказал он и вышел из комнаты. Ваня поглядел на меня с ненавистью: я осквернил его божество.

    Желая немного смягчить впечатление и видя, как Ваня расстроен, я сказал примирительно:

    — Конечно, дядя Коля совсем не плохо и даже очень сильно начал партию...

    — Засохни! — коротко отрезал Ваня и стал складывать шахматы в коробку.

    Игра дальше не клеилась, и я вскоре ушел домой, сияя, впрочем, как медный таз.

 

    Я внимательно следил за международными шахматными турнирами, которые происходили приблизительно по одному разу в год, и имел таблицы всех турниров

за последнее десятилетие. Это давало возможность выдумать для себя следующую игру: я "приглашал" в свой турнир таких-то знаменитых шахматистов, с тем чтобы они сыграли турнир, предположим, каждый с каждым по две партии. Затем по всем правилам я составлял распорядок их встреч, а в качестве исхода каждой партии брал действительный результат встречи из какого-нибудь турнира этого десятилетия, выбирая его по жребию. Таким образом, результат каждой партии действительно имел место в истории шахматных состязаний, но результат турнира получался совершенно новый, и это меня увлекало и волновало. Красный

и взволнованный, я просиживал иногда над своими таблицами до полуночи, выписывая результаты и следя за тем, кто же из моих шахматистов возьмет первый приз. Соль заключалась в том, что это были для меня не пустые имена, но каждого я знал и по партиям, которые переигрывал, когда они появлялись в журналах, и по их спортивным успехам на турнирах.

    [В дальнейшем Прокофьев еще более усложнил свои шахматно-статистические упражнения.]

 

* * *

 

    [Летом 1906 года, находясь на каникулах в родной Сонцовке, Прокофьев сблизился с новым участковым ветеринарным врачом В. М. Моролёвым. Разница

в возрасте — Василий Митрофанович был старше на одиннадцать лет — не помешала тому, что между ними установилась долгая и крепкая дружба на почве страстного обожания музыки и шахмат.]

    Вскоре появился Моролев, с которым немедленно началось запойное музицирование. Он заставил меня сыграть все, что за зиму я прошел с Винклером, затем

то, что я сочинил нового, затем сонаты Бетховена, которые играл ему прошлым летом. Из этого он отобрал то, что ему особенно нравилось, и заставил проиграть вторично.

 

* * *

 

    Вскоре за Моролевым открылось новое достоинство: оказалось, что он совсем недурно играет в шахматы и очень любит эту игру. Мы сыграли две партии,

и каждый выиграл по одной. Я вызвал его на матч до первых восьми выигранных. Сказано — сделано, и теперь игра на фортепиано стала чередоваться с шахматными партиями. В первой партии я попробовал разыграть дебют: 1. f2 — f4. Но горе в том, что я сам не понимал смысла этого дебюта, вскоре попал в плохое положение

и продул. Во второй, играя черными, я тоже пытался развиваться непредвиденным для Моролева способом (сицилианская партия), но тоже попал в петлю

или, вернее, на дно большой бутылки, из которой никак не мог выбраться. Выбраться оттуда было можно, но надо было уметь, а я не умел и проиграл также вторую партию. Третью партию Моролев играл не без небрежности и должен был сдаться на семнадцатом ходу. Короче говоря, до отъезда Моролева мы сыграли семь партий, из которых он выиграл четыре, я — две и одна была ничья. Результат не очень радостный для меня, но и не безнадежный.

    — Вы напрасно записываете ваши партии: кидаетесь от доски к записи, а от записи к доске, вместо того чтобы всецело сосредоточиться  на шахматах, — говорил Моролев не без снисходительности. — В следующий мой приезд вы бросьте вашу запись и, может, тогда достигнете лучших результатов.

    Жил он, как я уже говорил, в тридцати километрах от Сонцовки, район был большой, дел много, и приехать в следующий раз удалось только в июле.

 

    Моролев в своих воспоминаниях, которые я уже цитировал выше, про наш шахматный расцвет рассказывает:

    "— А вы в шахматы играете? [— спросил Сережа.]

    — Да, немного.

    — Вот хорошо! Чýдно! (его любимое слово, между прочим).

    С первых же ходов пришлось убедиться, что мой партнер довольно сильный игрок. Мы сыграли несколько партий, и приблизительно процентов сорок

из них он у меня выиграл. Чуть не начиная со второй партии, он притащил бумагу и карандаш и начал протоколировать наши партии.

 

                                                                                                            Страница из детской тетради Сережи Прокофьева

 

      — Это я, чтобы потом на досуге проанализировать ошибки и потом в будущем их не делать. Это очень полезно.

    Иногда во время игры он по поводу какого-либо моего хода вдруг вставлял замечание вроде такого:

    — А знаете, вот этот ход употребил гроссмейстер X, играя против Y на таком-то турнире, и он оказался, как потом доказано, ошибочным, так как опровергается ответом на него слон d5 на с4 (или что-то в этом роде).

    — Вы, Сережа, видимо, изучаете шахматную теорию, а я ведь ее знаю весьма поверхностно.

    — Но все же вы хорошо играете, и мне с вами играть очень интересно. Знаете, давайте играть по переписке.

    Наше шахматное состязание затянулось почти до полуночи. Положила конец ему Мария Григорьевна, которая разогнала нас спать, уверив Сережу, что мне завтра предстоит большая работа, надо рано вставать, и что с его стороны очень неделикатно пользоваться моей любезностью и заставлять меня играть с ним, когда мне надо спать ложиться. Мои уверения, что я не устал и мне спать не хочется, что Сережа тут ни при чем, нисколько не помогли. Игра была категорически прекращена".

 

* * *

 

    Ко времени следующего приезда Моролева я сочинил марш f-moll (шестую песенку пятой серии).

 

* * *

 

    Шахматный матч возобновился. Для начала каждый выиграл по партии. Но затем Моролев выиграл подряд две партии, и положение мое сразу стало безнадежным: у него было семь очков, у меня — три. Правда, мне удалось выиграть еще две партии, но затем Моролев одержал победу с восемью очками против пяти при одной ничьей. Я продолжал записывать все партии, и записи сохранились до сих пор, может быть для того, чтобы засвидетельствовать, как плохо мы играли.

 

* * *

 

    В следующий раз Моролев приехал в конце июля, и мы начали играть второй матч. В промежутках я довольно много играл в шахматы с Марфушей, давая ей вперед ладью, а иногда à l'aveugle, без доски. Но родители не покровительствовали игре без доски, считая, что это чрезмерно утомляет мозг, и партии à l'aveugle

я позволял себе только изредка. С Моролевым в первую встречу состоялось три партии, из которых я выиграл две. На этот раз я не записывал партии; кроме того, поскольку Моролев сказал, что ему все равно — играть белыми или черными, я уговорился, что из трех партий две буду играть белыми. Конечно, этим он давал мне небольшой фор. Моролев играл довольно беззаботно, напевая песенку:

                   Езлы ты мэнэ нэ лубишь,

                   На Кура гулать пойдошь.

                   Мэнэ болше нэ увыдишь,

                   Точно рыба попливошь.

     На вопрос, какой национальности эта песенка, Моролев отвечал, что это, вероятно, помесь грека с армянином распевает на Кавказе. Но я так и не мог понять, кто же из двух "точно рыба поплывет".

    Когда моя партия ладилась и яначинал забирать у Моролева пешки, я приговаривал:

    — Ничего, пригáдится, — подражая ему в коверканьи слов. Выражение "пригáдится", вместо "пригодится", я перенял у тети Тани.

    Матч продолжался в августе. Я выдумал собственный гамбит, который состоял из следующих ходов: 1. f4 d5 2. e4 de 3. d3 ed 4. Bd3. После этого белые выводили второго слона через d2 на c3 или ставили его на b2 — и за свою пешку получали довольно сильную атакующую позицию. Мне очень нравилось, когда Моролев

на четвертом ходу переставал петь свою песенку и долго морщил лоб, ища хорошего ответа. Обе партии, которые я играл "моим гамбитом", он проиграл,

и я торжествовал. Но дело в том, что по третьему ходу черным не надо брать пешку d3; надо вместо этого защищать пешку e4. Тогда белые не могут играть 4. de,

так как это вызовет размен ферзей, и положение их сразу станет неудобным. Две другие партии Моролев, играя белыми, выиграл и уехал со счетом четыре —

три в мою пользу.

    Матч игрался до шести выигранных партий. Кончился он в конце августа. При третьей встрече Моролев сделал две ничьи, а затем выиграл подряд две партии, став таким образом впереди меня с пятью очками против четырех. Но последнюю партию я принатужился, выиграл ее, и матч был признан ничьим при пяти очках

с обеих сторон.

 

                                                                                                           За шахматами С. Прокофьев и В. Моролев (1909)

 

* * *

 

    Перед нами лежало три свободных недели, и мать, не долго думая, собралась в Сонцовку на весь сентябрь — прекрасный солнечный месяц в тех краях.

    Во время этого пребывания мы с Моролевым сыграли еще один матч, третий, на большинство из десяти партий. Когда из этих десяти партий мы сыграли

девять, у меня оказалось пять очков против четырех. Последнюю партию я свел вничью и таким образом выиграл матч. Все партии я записывал, и качественно они оказались гораздо лучше, чем в первом матче: усиленная игра в шахматы пошла обоим нам на пользу.

    В это время дружба с Моролевым была полная, и мы даже, точнее — он, несмотря на разницу в возрасте, поговаривали о том, что пора выпить наливкою

на брудершафт.

 

    [С возобновлением консерваторских занятий шахматные поединки продолжались на расстоянии, посредством переписки. Не обрывались они и после того, как Моролев поменял место службы на приднепровский Никополь. Сережа не раз навещал друга здесь. Ждали его чуть ли не полгорода — все шахматисты и музыканты, и в то и другое он наигрывался, по собственному признанию, "до одурения".]

 

* * *

 

    [В 1907 году С. Прокофьев познакомился с известным петербургским шахматистом, участником Всероссийских турниров Б. Малютиным. Друзья организовали

их встречу за доской.]

    На другой день (кажется), вернувшись домой из консерватории, я нашел записку от Андрея Раевского (в то время телефонов не было еще ни у Раевских, ни у нас), приглашавшую прийти к нему в шесть часов и захватить шахматы, так как будет Малютин. Малютин, товарищ Андрея, был очень сильный шахматист, взявший первый приз в лицейском турнире и даже в одном международном. Однажды, обедая у Раевских, я услышал от Андрея, что вчера Малютин целый вечер

с необычайным увлечением играл у них в одну бывшую в то время в моде  игру.

    — Господи, как Малютин способен просидеть целый вечер за такой идиотской игрой! — вырвалось у меня.

    — Во-первых, игра совсем не идиотская, — сказал наставительно Андрей, — мы с удовольствием были заняты ею весь вечер. А во-вторых, ты воображаешь, что если Малютин хорошо играет в шахматы, то он за ними только и сидит от утра до вечера...

    Уходя от Раевских, я отвел Андрея в сторону и спросил, не может ли он устроить, чтобы я сыграл с Малютиным хоть одну партию в шахматы.

    — Уж, право, не знаю, интересно ли ему это будет, — не без важности ответил он, помня, что я назвал его игру идиотской.

    — Я понимаю, — скромно согласился я. — Но, может, ты мог бы показать ему одну из моих партий: она у меня записана.

    — Ну что же, давай твою партию.

    При следующем свидании я передал ему две партии из последнего матча с Моролевым, одну выигранную мною, другую Моролевым (мне не хотелось заочно обижать последнего, дав только ту, где он проиграл). Андрей отдал их при встрече Малютину, который тут же, не отходя, проглядел без доски и сказал, что обе партии играны вполне прилично. Тогда заинтересовался Андрей и решил устроить нам встречу.

    Я очень устал после консерватории, спешно лег отдохнуть на полчаса, но от волнения не смог заснуть. Забрал шахматы (у меня были хорошие, большие) и поехал. Сначала мне повезло: удалось разыграть длинный теоретический вариант, так что я произвел на Малютина впечатление человека, знающего теорию. Он стал играть серьезно, обдумывая ходы, и привел партию к сложному положению. Здесь я не выдержал давления и проиграл. Следующие две партии он выиграл с большей легкостью, но все же похвалил мою игру, может из светской любезности.

    — Ты не расстраивайся, что тебя измолотили, — говорил мне Андрей в передней. — Пройдет год, ну два, смотришь, ты и сделаешь с ним что-нибудь вроде ничьей...

    Вернувшись домой, я восстановил и записал все три партии. Но запись эта не сохранилась.

 

* * *

 

    [Любитель и знаток статистических выкладок, Прокофьев ревностно предавался им в шахматах, в чем-то предвосхищая автора нынешней шахматно-статистической системы ФИДЕ профессора А. Эло.]

    По вечерам я иногда поздно засиживался за моим письменным столом, разыгрывая на бумаге воображаемые шахматные турниры. Но мой прошлогодний способ, когда я брал результаты встреч из действительно состоявшихся международных турниров, скоро изжил себя, так как результаты, естественно, стали повторяться. Теперь я придумал другой способ: составив расписание по турам, как в настоящем турнире, я при встрече двух шахматистов мысленно брал третьего и сравнивал результаты, которые каждый из двух имел с этим третьим; имевший лучший результат выигрывал у имевшего худший. Например, если у меня встречался Ласкер

с Чигориным и Ласкер выигрывал у взятого мною игрока, а Чигорин делал с ним ничью, то, значит, в моем турнире Ласкер выигрывал у Чигорина. Таким образом мне удавалось сводить шахматистов, никогда друг с другом не игравших, или устраивать так, чтобы умерший шахматист играл с живым, появившимся уже после

его смерти. Все это было животрепещуще интересно, приняв во внимание, что каждый шахматист был не просто именем, но имел для меня свою физиономию

и историю. Для того чтобы установить порядок с "третьим лицом", я составил список всех участников международных турниров и сравнивал с каждым поочередно. А так как они встречались в разных турнирах и результаты были разные, то параллельно этому списку я сделал список международных турниров и таким образом получал мою справку то из одного турнира, то из другого, по порядку. Можно было делать и иначе: ссылаться во всех случаях на последнюю встречу или

на предпоследнюю. Во всех этих воображаемых партиях результаты были новые, но они в какой-то мере соответствовали успеваемости каждого шахматиста

в игранных им турнирах. В дополнение я вычерчивал кривую турнира на клетчатой бумаге, на которой было столько вертикальных линий, сколько туров у турнира; выигравший партию повышался на одно деление, проигравший понижался, а сделавший ничью двигался горизонтально. Эта диаграмма, нарисованная разноцветными карандашами (у каждого шахматиста был свой цвет), имела очень красивый вид: все выходили из одной точки, затем преуспевающие постепенно взвивались в поднебесье, неудачники опускались на дно, середнячки же вились у ватерлинии. Я очень увлекался этими турнирами, почему и позволил себе остановиться на них подробно.

 

* * *

 

    Но Моролев был так мил и занятен и так любил музыку, что долго сердиться на него было невозможно*. К тому же это были последние дни его пребывания

в нашем уезде. На прощание уговорились, что, во-первых, будем играть по переписке; во-вторых, я вскоре приеду навестить его в Никополь.

 

    * Моролев недооценил финал пятиактной оперы, сочиненной Сережей.

<конец сноски>

 

* * *

 

    Около того же времени пришло письмо от Моролева из его новой резиденции в Никополе. Перебравшись из пыльного села Гришина в городок на берегу

Днепра, он был в полном восторге. Но шахматных ходов не прислал под тем предлогом, что нет под рукою шахмат. Это письмо было тоже началом длинной переписки, хотя и далеко не такой длинной, как с Мясковским.

 

* * *

 

    [Из письма Сережи Моролеву (28 июля 1907 года).]

     Всю дорогу от Вас, да и теперь очень часто в ушах звучит "Liebestod" Вагнера, которое Вы прекрасно (очень!) сыграли. <Перед отъездом Моролева мы были

у него в Гришине, и, пока я играл в шахматы с зашедшим к нему доктором, он с большим чувством  сыграл "Смерть Изольды".> Жаль, что пришлось слушать сквозь шахматы с доктором — может, одна из причин, что я проиграл. <Вот в этом-то вся соль: Моролев, видя, что за последнее время начал мне проигрывать, напустил

на меня доктора Завитаева, неплохого игрока, которому я под звуки Вагнера и продул первую партию. Остальные две партии окончились вничью. Выиграть я не смог и был уязвлен. Моролев потирал руки, отыгравшись хотя бы и чужими мозгами.>

 

* * *

 

    [Из письма Сережи Моролеву (8 августа 1907 года).]

    А "Тристана" Вы, правда, хорошо сыграли [...]. Сонатину пока еще не переписал, но перепишу непременно. Доктор — лентяй и в шахматы не играет. А мои ходы: <тут следуют ходы всех четырех партий. В то время я не знал правила при игре по переписке, что прежде всего, во избежание ошибок, надо повторить последний ход противника, а затем уже сообщать свой. Я писал Моролеву только свои ходы, и теперь, когда у меня затерялись письма Моролева и схранились только мои черновики, не могу восстановить партий. В первой партии, giuoco piano*, я, после шаха слоном на b4 отступил на седьмом ходе королем на f1. Этот вариант я где-то вычитал, и он мне нравился своею оригинальностью и тем, что давал атаку.>

 

    * Тихая игра — (итал.).

<конец сноски>

 

* * *

 

    [Прокофьев-шахматист не раз имел случай, хотя и заочно, общаться с Михаилом Ивановичем Чигориным.]

    С тех пор как Моролев уехал в Никополь, я остался без шахматного партнера. В ежемесячном приложении к журналу "Нива" имелся шахматный отдел.

Я с жадностью накидывался на него, но он был очень тощий: одна-две партии, одно-два известия из шахматной жизни и изредка таблицы результатов шахматных турниров, которые я особенно ценил. Я написал в редакцию, прося сообщить название и адреса французских и немецких шахматных журналов, так как русских

в то время [1907 год] не существовало. В конце августа я получил открытку из Карлсбада с просимыми сведениями. Открытка была подписана литерами М. Ч.,

и я сообразил, хотя и не сразу, что ведь редактором этого отдела был Михаил Чигорин, знаменитый русский шахматист, который как раз играл в международном турнире в Карлсбаде. Чигорин! С каким волнением я всегда следил за его успехами и неуспехами, переигрывал его партии — и вдруг открытка от него самого!

Я гордо показал ее родителям и несколько позднее подписался на один из указанных в ней журналов: "Deutsche Wochenschach", единственный еженедельный орган; остальные выходили ежемесячно, а на это у меня не хватало терпения. Открытка же Чигорина у меня хранится до сих пор.

 

* * *

 

    Из Москвы поступили сведения, что мой крестный отец, папин брат, серьезно заболел, кажется, с ним случилось что-то вроде удара; так как он был одинок, мать решила съездить в Москву, наладить лечение и уход. Этим я воспользовался, чтобы пойти в Шахматное собрание, о котором уже давно слышал. Неужели возможно было найти такое место, где сколько угодно  желающих играть в шахматы, между тем как я умирал от желания найти партнера?

    Я отправился. Шахматное собрание помещалось тогда на Невском, 55. Я заплатил 50 копеек и вошел. Длинная спокойная комната с высоким потолком, в которой справа и слева стояли столы с шахматами. Несколько человек играли, склонясь над досками. Знакомых не было. Малютин отсутствовал. Отсутствовал

и Зноско-Боровский, другой лицеист, с которым я познакомился.

    — У, этот красный, — сказал мне про него Андрей Раевский. — Социал-революционер.

    Я не точно знал, что такое социал-революционер, но Андрей так выкатил глаза, что я подумал: "Такой симпатичный молодой человек, а какой страшный революционер! Интересно и опасно".

    Впрочем, его фамилия мне понравилась: Зноско-Боровский — точно Тепло-Холодный...

    Пока я стоял у одной доски и наблюдал за партией неизвестных мне людей, в Собрание вошел студент, совсем молодой, и тоже потоптался, не зная куда приткнуться. Угадав во мне такого же новичка, каким был он сам, он приблизился ко мне и сказал:

    — Знаете, я здесь в первый раз.

    — Я тоже.

    — Может, сыграем?

    — С большим удовольствием.

    Мы взяли шахматы и сели к столу. Я страшно волновался и думал: а вдруг он меня разобьет в пух... Поэтому при каждом удобном случае я менялся фигурами, упрощая игру. Мы сыграли три партии: первая была ничья, одну выиграл он, одну я. Оба были довольны.

    — Вы знаете, я, пожалуй, пойду домой, — сказал Струве, так звали студента (после его ухода я узнал, что он тоже пришел по секрету от родителей и торопился вернуться). — Но, может быть, вы как-нибудь зайдете ко мне? Мы бы поиграли.

    Я обрадовался и согласился. Мы условились о дате и простились. Я еще остался немного и внутренне улыбался: отлично, не я один прибежал сюда, как вор.

    Из задумчивости меня вывел чей-то голос, который поблизости спокойно и приятно рассказывал:

    — ...И когда он отправился на Север, то там в лесах повстречал пустынников, которые налагали на себя следующее послушание: зажимали руку в кулак и давали обет не разжимать. Так они держали пальцы день, два, неделю, месяц. И тут происходила удивительная вещь, ногти врастали в мясо ладони и прорастали через руку насквозь, как бы прошивая ее... А они все держали руку в кулаке.

    Я взглянул на говорившего: это был человек еще молодой, лет тридцати, говорил он плавно, с легкой улыбкой. Я подумал:

    "Как много интересного, вероятно, можно услышать от такого человека! Надо бы его заприметить. А впрочем, какое ему дело до меня"...

    В это время кто-то подошел к нему и воскликнул:

    — А, Борис Николаевич, давно вас здесь не видно! Чем занимаетесь?

    — Да проституцией, к сожалению, — усмехнулся тот.

    Подошла группа людей и оттерла меня. Я стоял как ударенный хлыстом. Только что человек понравился мне — своим видом, голосом, манерой говорить,

и вдруг: проституцией? В каком смысле? В прямом? Бегал за проститутками? Или он адвокат и защищал проституток? Или еще в каком-нибудь другом,

переносном смысле он "занимался проституцией"? Но что же это за тема для занятий?

    Я вспомнил одну лубочную картинку, под которой было написано "проституция". Картинка изображала дождливую улицу, на ней даму, которая, подобрав подол, быстро шла по тротуару, стреляя глазками назад, в господина, шедшего за нею как-то бочком, с руками в карманах пальто, причем из кармана торчала тросточка,

с которой он засунул руку, — перебросив кончик тросточки через плечо и вытянув шею к даме. Я подумал:

    "Неужели в самом деле вот сейчас он выйдет из Собрания и с ним произойдет такая вещь, как на картинке?"

    Я взглянул на Бориса Николаевича, но его уже не было*.

 

    * Борис Николаевич Демчинский, литератор; автор книги "Трагедия чистой мысли".

<конец сноски>

 

    Вместо него за шахматной доской сидел студент, постарше, чем Струве, с неправильным лицом, которое все время смеялось, и делал быстрые ходы, приговаривая:

    — Говорит, как пишет (ход), пишет, как рисует (ход), рисует, как говорит (ход), а говорит-то скверно. Мат, — объявил он вдруг.

    Они смешали шахматы, и его партнер начал расставлять фигуры для новой партии.

    — Позвольте! Это я играю желтыми, — сказал студент и забрал себе белые фигуры, безжалостно нарушая порядок тех, которые уже поставил на места его партнер. Я засмеялся: в шахматах было принято говорить — белые и черные; на самом же деле "белые" фигуры, сделанные из лакированного дерева, действительно были желтого цвета.

    На стенных часах пробило двенадцать, пора было возвращаться домой. Я быстро двинулся в путь, на прощание любовно окинув взглядом симпатичный зал Шахматного собрания.

    И в самом деле, за мою жизнь я побывал во многих залах, но у меня надолго осталась особая симпатия к этому помещению, мягко освещенному, тихому, где люди забывали свои заботы и временно перемещались в совсем другой мир, полный своими особыми интересами.

    На другой день приехала мать, и тетя Таня, после первых приветствий и расспросов о больном, сказала весьма некстати:

    — Ну, Сережа, а теперь расскажи маме, где ты был третьего дня.

    Я поморщился: вечно тетка впутается не в свое дело. Я предпочел бы рассказать матери позднее, при случае. Пришлось немедля. Мать даже села от волнения.

    — Ты пошел в клуб?.. — пролепетала она.

    — Мама, но это же шахматный клуб.

    — Все равно. Там, вероятно, собираются мужчины, пьют, играют в карты, рассказывают неприличные вещи...

    — И не пьют, и в карты не играют, и неприличных вещей не говорят. — На последнем слове я, впрочем, слегка осекся, так как вспомнил о проституции. —

Там играют в шахматы. А если ты хочешь услышать рассказ, то вот тебе о пустыннике, зажавшем руку в кулак.

    — Подожди с твоим пустынником. Скоро приезжает из Сонцовки твой отец, пусть он и решает, ходить тебе в клуб или нет.

    На этом разговоры были закончены.

    — Но пока я хоть могу пойти к этому студентику Струве?

    — К Струве можешь. И пригласи его к нам. А бегать по клубам, я нахожу, что для тебя это еще рано.

    В назначенный вечер я забрал мои шахматы и пошел к Струве. Он говорил, что у него плохие шахматы ("не кони, а петухи"), у меня же была великолепная игра крупного размера.

    Мы решили играть матч из десяти партий. После девяти партий (это было уже через месяц) счет оказался по 4 1/2. Мы все-таки решили играть десятую. У меня были черные, Струве избрал испанскую партию, и я поймал его в известную ловушку, в которой белый слон ловится за две пешки. Я уже торжествовал победу,

но Струве проявил такую настойчивость при продвижении своих ферзевых пешек, что в конце концов я был рад вернуть его фигуру, лишь бы разрушить пешечную цепь.

    Партия и матч окончились вничью, и Струве на радостях даже рассказал мне анекдот: однажды Мольтке, проиграв партию в шахматы, был до того зол, что сначала поискал глазами, нет ли тяжелого предмета, которым можно ударить партнера, его подчиненного, но не найдя ничего подходящего, раскрыл рот, вытащил оттуда искусственную челюсть и с наслаждением стукнул ею своего партнера по лбу.

 

* * *

 

    Разговор о шахматнoм собрании состоялся вскоре по приезде отца и родители, после совещания и после горячей моей защиты Шaxмaтного собрания, разрешили посещать его не чаще как раз в неделю, с тем чтобы возвращаться не позднее полуночи. Я был доволен и этим.

    В следующий раз, когда я пришел в шахматнoe собрание; там происходил турнир знаменитостей, правда, довольно второстепенных, местных, но все же я знал их фамилии по таблицам турниров, а лица по фотографиям. Они вошли в зал незаметно, поговорили, уселись за доску и стали расставлять шахматы, жалуясь, что

у черного коня отлетела голова. Вот Алапин, вот Розенкранц — все это участники Всероссийского турнира, а Алапин даже Международного. Вероятно, я воображал, что их введут под руки, что они церемонно раскланяются и весь зал замрет... Я тотчас же уселся около их доски, чтобы следить за партией.

    — Вы, вероятно, тоже хотели бы сыграть в турнире? — спросил у меня дежурный член Ч., молодой человек лет двадцати пяти, с рыжей, немного фантастической шевелюрой, бывший лицеист и одноклассник Андрея Раевского.

    Я с удивлением посмотрел на него, не зная, говорит ли он серьезно или издевается.

    — Да что вы! Разве я могу? Ведь меня затопчут.

    — Турниры бывают разные. Скоро здесь начнется смешанный турнир. В нем будут игроки первой категории, будут и пижоны, которых вы обыграете в полчаса. Вот туда-то и записывайтесь.

    Я летел домой как на крыльях: меня пригласили в настоящий турнир! В турнир с часами. Часы — это специальное изобретение для серьезных шахматных состязаний, иначе шахматисты склонны думать без конца, если не ограничить им время. Этот контрольный аппарат состоит из двух часов, соединенных рычагом: пока один шахматист думает, идут его часы, а часы противника стоят. Сделав ход, он ударяет по рычагу и тем останавливает свои часы, пуская в ход часы противника. В результате его часы показывают, сколько он продумал в общей сложности; то же самое часы противника. На тридцать ходов дается каждому по два часа. Через четыре часа контроль — и не дай бог просрочить время: партия тогда считается проигранной, независимо от положения на доске. Играть с такими часами было моею мечтой, хотя, надо признаться, я не слишком быстро соображал в сложных положениях и боялся, как бы и в самом деле не просрочить времени в запутанной партии.

 

* * *

 

    Теперь для заключения 1907 года немного из "почтового ящика". Самый аккуратный обмен письмами во второй половине 1907 года был с Моролевым,

потому что мы с ним вели одновременно четыре шахматные партии по переписке и обменивались по крайней мере двумя парами писем в месяц. Шахматы —

это, так сказать, дело, а к шахматным ходам прибавлялись и разговоры о музыке и просто болтовня шестнадцатилетнего мальчика.

 

* * *

 

    Я продолжал интересоваться шахматами и жалел, что в Сонцовке не имелось партнеров. В приложениях к журналу "Нива" был шахматный отдел. Заведовал им Чигорин. В этом году журнал сообщил, что Чигорин скончался. Я был огорчен и в дневнике посвятил Чигорину что-то вроде страстного некролога. На его месте

в журнале появился мой знакомый Зноско-Боровский, который сразу же объявил при "Ниве" несколько турниров по переписке. О, это уже было интересно!

Я подписался, послал десять рублей и к концу лета получил список игроков. Один игрок был из Баку, другой — русский консул из Кенигсберга в Германии, было еще два князя и, наконец, Сабуров из Петербурга. Отец, увидев его адрес и инициалы, сказал:

    — Позволь, да это бывший министр. Тебе придется писать на конверте "его превосходительству".

    — Мы будем писать ходы открытками.

    — Безразлично.

    Действительно, я получил в ответ открытку, написанную старческим почерком, а на своих писал "его превосходительству".

 

* * *

 

    В турнире по переписке я почти каждый день получал открытки с ходами. Скорее всего двигалась игра с "бывшим министром" Сабуровым, жившим

в Петербурге: дня через два я уже получал ответ на свой ход. Обе партии вышли скучноватыми и сухими, но у меня [фигуры] стояли лучше. С некоторыми партнерами, наоборот, партии по переписке тянулись черепашьим шагом: один партнер жил в Баку, другой — в глухой деревне, где почту привозили раз в неделю,

и ответы я получал через две-три недели.

    Жажда поиграть за доской была изрядная, и я пошел в Шахматное собрание. Первым, кого я встретил, оказался Ч.

    — Вы, кажется, играете со стариком Сабуровым по переписке? — спросил он.

    — Да, в турнире по переписке.

    — Вы знакомы с ним?

    — Нет.

    — Вот он сидит в углу и играет с профессором Холодковским.

    Я увидел двух стариков, склоненных над доскою.

    — Вы знаете, кто такой Холодковский?

    — Нет.

    — Ну как же! Он перевел всего "Фауста" Гете в стихах и совсем не плохо. Тем он и знаменит.

    Я с любопытством посмотрел на интеллектуального профессора. В этот момент тот встал и зашагал по комнате, направляясь в нашу сторону.

    — Как ваши дела, профессор? — спросил Ч. с жестом по направлению к партии.

    Холодковский рассеянно посмотрел на Ч. и с досадой произнес:

    — Прос...лся? — и сейчас же вернулся к своей доске. Я с удивлением посмотрел ему в спину.

    — Ну да, — сказал Ч., сконфуженный оборотом речи профессора. Он проигрывает и потому нервничает, но это не уменьшает качеств его перевода "Фауста".

    Я пошел записываться в турнир с часами. Вернувшись, застал в соседней комнате председателя, Ч., и еще пару сильных шахматистов за горячими разговорами. Дело шло об устройстве в Петербурге большого международного шахматного турнира с участием Ласкера, Рубинштейна и других знаменитостей. Хорошо зная названных шахматистов по их партиям и результатам их выступлений в турнирах, я немедленно ввязался в разговор и сообщил какую-то справку, которая была нужна. Разговор затянулся, я оглянулся вокруг, нет ли стула, но свободных стульев не было. Ч. поймал мой взгляд и, не вставая, вытянул свою ногу, согнутую

в коленке. Не прерывая разговора, он указал глазами на коленку и хлопнул по ней ладонью, мол, садитесь. Я сел, продолжая говорить. Так продолжалось некоторое время, потом кто-то ушел, а я пересел на освободившийся стул. По существу, я не обратил никакого внимания на сидение на коленке Ч. Но другие это заметили

и, зная наклонности Ч., нашли мое поведение мало приличным. А потом некоторые молодые люди, товарищи Андрея Раевского по лицею, рассказали, что творится

с его кузеном в Шахматном собрании. Раевский возмущенно сообщил об этом своей матери, тете Кате Раевской, родной сестре моей мамы, а та осторожно

и взволнованно этой последней. Словом, когда дня через три я вернулся из консерватории домой, я застал мою мать красной, со страшной головной болью

и компрессом на голове.

    — Ты больна, мама?

    — Больна? Да ты загубишь свою мать.

    — Господи, да что ты говоришь, мама!

    — Ты сидел в Шахматном собрании на коленях у Ч.? Ведь я чувствовала, что тебя нельзя туда пускать.

    — Подожди, мама, дай я вспомню. Ну да, сидел: в комнате не хватило стульев.

    — Да ты понимаешь ли, что это означает?

    Выяснилось, что в мои семнадцать лет еще не понимаю, и мать попала в тупик, так как ей надлежало прежде всего разъяснить мне не совceм приличные отношения. Не берусь передавать последовавший далее разговор: сначала я ничего не понимал, затем сконфузился, а мать то бледнела, то краснела.

    — Ты немедленно порвешь с ним всякие сношения!

    — Ну да, конечно. Но как бы это сделать... Ведь хотелось бы без публичного скандала в Шахматном собрании.

    — Со скандалом или без, но всякое отношение надо оборвать.

    — Да я сам вижу, что попал в дураки, мне он уже некоторое время казался совсем мало приятным. Но мне и в голову не приходило...

    — Вот, так ты обдумай хорошенько, — сказала мать, вставая и видя, что у меня чуть не слезы на глазах от конфуза, следовательно, что мне можно доверять

в дальнейшем. Я поцеловал ее в голову и тоже вышел.

    В Шахматном собрании я придумал следующую тактику: был вежлив и приличен с Ч., но холоден и определенно выказывал скуку при встречах, как будто он мне до смерти надоел своими непрошеными приставаниями. Это несколько напоминало учиненный мною в консерватории, по желанию матери, разрыв с Потемкиным четыре года назад, но Потемкин был провинциальный михрютка, а Ч. — столичный фат и один из руководителей Шахматного собрания, поэтому разрыв должен был протекать в более приличной форме, и я, приняв такую позицию, ждал, когда мое поведение наскучит Ч. и он сам отвалится.

    Я не мог удержаться от соблазна принять участие в турнире, в который недавно записался.

    Турнир, как и прошлый, в котором я играл, был смешанный, то есть состоял из игроков разной категории, в том числе два игрока первой. Но я приобрел опытность и держался на пятьдесят процентов, то есть выигрывал столько же партий, сколько проигрывал (обоим игрокам первой категории я продул). Ч., записавшийся тоже

в этот турнир, наоборот, проигрывал все партии, в том числе и мнe. Он удивился моему весьма невнимательному к нему поведению, но я твердо держался принятой линии. Однажды он приехал поздно, одетый в хорошо сшитый фрак, который он умел носить. Подняв голову от моей партии и увидев его, я спросил:

    — Почему вы такой великолепный?

    — Отвозил сестру на бал, но там мне стало скучно по... по Шахматному собранию — и вот я здесь. Вернусь за сестрой к разъезду.

    Мой партнер сделал ход, и я вновь уткнулся в доску. Все же — Шахматное собрание начало меня раздражать.

 

* * *

 

    [Прокофьеву выпало счастье сталкиваться на своих жизненных дорогах с великим множеством людей, прославившихся в различных областях творчества

и культуры. В том числе в шахматах. Из пяти чемпионов мира — современников Прокофьева четверо вошли в этот круг. Только Макс Эйве составил исключение.

    Первая встреча с Эммануилом Ласкером связана с международным конгрессом, которым Петербургское шахматное собрание в феврале 1909 года отметило

годовщину смерти Чигорина. На призыв почтить своим участием память великого русского шахматиста откликнулись корифеи мировых шахмат во главе с самим

"королем" — Ласкером.

    Прокофьев был уже вхож в круг ведущих шахматистов Петербурга, к тому же знал немецкий язык, и он был включен в делегацию, встречавшую чемпиона мира

на вокзале. Переполнявшей его радостью Прокофьев не замедлил поделиться с Моролевым: "Теперь в Петербурге происходит международный шахматный турнир,

в котором участвует 20 лучших шахматных маэстро... Я постоянно толкусь там и состою помощником Turnierdirektor'а, знаком со всеми маэстро, а когда приезжал король Ласкер, то ездил встречать его на вокзал и в числе шести человек представился Его Величеству".]

 

    В начале этой зимы я встречал Ч. реже: он как будто понял мое отношение и куда-то исчез. Однако перед Новым годом вновь появился, возобновив утомительное внимание ко мне. С 1 января 1909 года забил целый фонтан "влюбленных" писем, который своим типом и характером портил в перспективе том моей переписки

за этот год, за первый год, который начинает серию многих  годов моего коллекционирования переписки (письма я подбирал подряд, а потом  отдавал их в переплет). Решив быть честным по отношению коллекционирования, я сохранил почти все письма: интересные и мало интересные, уместные и вовсе  не умeстныe. [...]

    Между тем я получил приглашение приехать на вокзал встречать Ласкера, прибывавшего вечерним заграничным поездом. Разумеется, я помчался. Ласкер! Какая честь и как интересно. Среди встречавшей группы я увидел Ч., Малютина, Зноско-Боровского и председателя Сабурова (сына старика, у которого я успел выиграть по переписке обе партии), словом, лицеистов, руководивших турнирами. Подкатил поезд, и из первого же вагона вышел Ласкер. После нескольких представлений

и вопросов двинулись с перрона в вокзал, а из вокзала в город: Ласкер впереди, мы сзади. Тут Ласкер, видимо, взволнованный встречей, вдруг стал оглядываться вокруг и, увидя большую двустворчатую дверь, выводившую на улицу и открытую внутрь, образуя по закутку с каждой стороны, быстро подошел к одному из них

и, имея желание отправить свою надобность, произвел это за дверь в угoл. Пять бывших лицеистов и я, почтительно вытянувшись, стояли сзади, прикрывая его величество и следя, как струя сквозь дверную щель вырывалась на улицу. Затем Ласкер оправил свой туалет,  вопросительно обернулся на нас и шагнул в город.

Мы поспешили за ним.

    Через несколько дней состоялось открытие турнира и обсуждение разных мелких правил, причем говорил Сабуров на русском, немецком и английском языках. Английского языка я еще тогда не знал, но мне понравилось, как Сабуров в некоторых местах, слегка заикаясь, говорил: "иф-иф-иф"... На следующий день начался турнир: в первом туре Ласкер играл против Шлехтера, и все волновались, особенно когда Ласкер выиграл пешку. Но Шлехтер мастерски сумел свести партию вничью. В третьем туре Ласкер продул Рубинштейну, что вызвало сенсацию (Рубинштейн — человек с красным  галстуком и малокультурным лицом). Далее

я прекратил хождение на турнир, несколько мне надоевший, и только пришел на заключительный тур, когда Ласкер, отставший на пол-очка, блистательно разгромил Тейхмана и, догнав свои пол-очка, поделил I-II призы с Рубинштейном.

    После окончания турнира состоялся сеанс одновременной игры Ласкера против двадцати пяти противников. Все кинулись записываться, и, так как меня вовремя предупредили, я попал в число игравших против чемпиона.

    Ласкер явился давать сеанс во фраке, но в рубашке, в которую он забыл вставить запонки. Я осторожно (со всем почтением, которое полагается по отношению

к чемпиону мира) спросил его по-немецки, можно ли мне играть белыми. Обыкновенно белыми все партии играет маэстро, дающий сеанс, а черными его противники. Ласкер ответил небрежно, но любезно:

    — Асh, bittе*, — и сеанс начался.

 

    * Ах, пожалуйста (нем.).

<конец сноски>

 

    Я выбрал дебют ферзевых пешек. Какой это был вариант, я не помню, но посреди доски столпились почти все легкие фигуры. Была толкотня, но отсутствие комбинаций. Затем оба мы рокировались на королевский фланг, а я поставил двух слонов в левом углу, то есть в глубине ферзевого фланга. Так как центр был крепко занят пешками, Ласкер обнажил своего короля и пошел пешками в атаку. Король у него стоял на h8, ладьи на g7 и f6, то есть все трое на черной диагонали. Здесь

неожиданно мне удалось произвести генеральный обмен пешками в центре. Я потерял одну из них, но Ласкер, слегка поморщившись, заметил, что следующим ходом я продвигал пешку в центре и тем открывал линию для моего слона, занимавшего большую диагональ. Он пожал плечами и, съев пешку, проиграл качество. После некоторого форсированного размена получился Еndspiel с двумя пешками направо и налево и лишней проходной пешкой у Ласкера посередине. У Ласкера были конь и король в центре, у меня — ладья. Большинство игроков уже выбыло, Ласкер начал играть скорее, пришлось торопиться, хотя он всегда давал мне время подумать. Наконец я остановил его проходную пешку, но конь Ласкера был так ловко им поставлен, что я был счастлив, когда Ласкер наконец сказал вопросительно:

    — Remis? (ничья?)

    — Remis! — закричал я и пожал руку кому-то, кто бросился ко мне со словами:

    — Как! Неужели вы сделали с Ласкером ничью?

    Я гордо вышел из Шахматного собрания, принимая поздравления направо и налево. Через несколько дней я получил письмо от Ч. — "пришлите мне список Вашей партии с Ласкером; я постараюсь пустить ее в печать, хотя отделы теперь переполнены".

    Я не ответил Ч. и его любезности надоели мне до черта. Кроме того, я занялся усиленным сочинением для Витоля и временно отошел от шахмат.

    Что касается Ласкера, то любопытно, что на следующий его сеанс одновременной игры я попал через двацать четыре года в Париже [18 марта 1933 года,

в историческом шахматном кафе "Режанс".] Тут же был кто-то, знавший о моей ничьей. Он взял Ласкера под руку и тихонько шепнул ему: "Вон видите там за доской композитора Прокофьева? Он однажды в Петербурге сделал с вами ничью во время сеанса и очень гордится этим".

    Ласкер мельком взглянул в мою сторону одним глазом, на котором не хватало ресниц, и, видимо, запомнил. Играл он аккуратно и выиграл. Партия эта сохранилась у меня, и я позволю себе ее цитировать. Мне говорили, что Ласкер остался очень доволен, каким образом он в ней нашел путь к выигрышу.

 

    Ласкер — Прокофьев

    1. е4 е5 2. Nf3 Nc6 3. Bb5 d6 4. сЗ Nf6 5. d4 Bd7 6. Nbd2 g6 7. Qе2 Qе7 8. 0-0 Bg7 9. Rе1 0-0 10. d5 Nb8  11. а4 а6 12. Bd3 Nh5 13. NbЗ а5 14. BеЗ Bg4 15. hЗ Bf3 16. Qf3 Nd7 17. Bb5 f5 18. еf Rf5 19. Qd1 Nf4 20. Bf4 Rf4 21. Bd7 Qd7 22. Nd2 Qf5 23. Qе2 Rf8 24. fЗ Bf6 25. Nе4 Bd8 26. b4 Qf7 27. Red1 аb 28. сb Qd7 29. а5 Bе7 30. b5 Rа8 31. Rdb1 Rff8

32. Qс4 Kg7 33. а6 b6 34. а7 Rf7 35. Kf2 Bh4 36. KеЗ Rf4 37. Qc6 Qс6 38. bс Rff8 39. KdЗ h6 40. Kс4 Rfс8 41. Kb5 Bg5 42. Kа6 BеЗ 43. Kb7 Bс5 44. Rа2 Bd4 45. RbЗ Kf7

46. Nd2 Kе7 47. Nс4 Bс5 48. Rb5 Kd8 49. Rс5 bс 50. NаЗ Rа7 51. Kа7. 1:0.

 

    Позднее, незадолго до его смерти, я заметил Ласкера в первом ряду на моем  нью-йоркском концерте. После окончания концерта, увидев его надевающим пальто, я подошел к нему и пожал руку.

 

* * *

 

    И затем: не следует думать, что мы расстались с Лядовым лютыми врагами. Года через три-четыре мы встречались несколько раз у Рузского, который был богат, хлебосолен и угощал прекрасными ужинами. Часа в два ночи, слегка пошатываясь, с рюмкой бенедиктина в руке, Лядов подошел и спросил у меня:

    — Правда, что вы н-недурно играете в шахматы?

    — Да, играю, Анатолий Константинович.

    — И сделали даже ничью с Л-ласкером?

    — В сеансе одновременной игры.

    — Я тоже знавал в свое время и Чигорина, и Шифферса (в Шифферсе он произносил ужасно жестко, по-русски, букву е, так же как он произносил в словах "секста" и "терция"). Иногда приходилось играть с ними. Теперь-то я бросил.

 

* * *

 

    Довольно много писал мне Ч. на письма которого я в большинстве случаев не отвечал, кроме как на те, которые были с ходами шахматного турнира по переписке.

    "Почему Вы так неаккуратно корреспондируете в шахматы? Даже до безобразия", — возмущался Ч.

    В другом письме значилось:

    "Недавно я повидался с Р.; он тоже недоволен Вашей неаккуратностью.Мы вместе решили, что Вы, вероятно, по уши влюблены в хорошенькую хохлушку

("черноокую белянку", как процитировал Р. из Пушкина) и, верно, по целым дням целуетесь с ней по разным сеновалам и овинам, благо сельское хозяйство имеет

массу приспособлений и хороших уголков для деревенских романов. Я бы охотно подсмотрел за Вами — сеновалы и овины для этого приспособлены, щелей много.

Какая должна быть поэзия! Знаете ли Вы украинскую ночь? Нет, Вы не знаете украинской ночи! Конечно, я Вам вполне сочувствую: любите, плодитесь, размножайтесь и населяйте Бахмутский уезд".

    Все это письмо было, конечно, досужим вымыслом. Родители следили за нрвственностью и настолько руководили моим поведением, что закатить "деревенский роман" с объятиями на сеновалах мне и в голову не приходило.

 

* * *

 

    На этом можно остановить цитаты из сохранившегося материала переписки лета 1909 года. Осталось упомянуть два шахматных турнира по переписке,

вызвавших кучу открыток. Но открытки эти, кроме герметического углубления в шахматную премудрость, не представляли интереса для нешахматиста...

 

* * *

 

    Словом, когда выяснилось, что я корпел-корпел над симфониеттой для Воронежа, а никакого Воронежа нe вышло, отец пожалел меня и предложил для развлечения поехать в гости к Моролеву. В какой-то день июля я выехал из Сонцовки в Никополь. Ехать надо было сначала с востока на запад до станции Синельниково и там пересаживаться на большую магистраль из Москвы в Крым. В Синельникове эта линия, идущая с севера на юг, отклонялась на запад и на ближайшей же большой станции встречалась с Днепром. Здесь я пересел на пароход и поплыл вниз по течению, выгрузившись вечером, часу в одиннадцатом в Никополе. Моролев жил далеко от пристани, на довольно высоком берегу. Я нанял извозчика, и он шажком повез меня вдоль Днепра. Meня удивило, что по левой руке то и дело попадались дома, освещенные красным фонарем.

    — Что это за постройки с красными фонарями? — спросил я у возницы.

    — Да это домá! — ответил он неохотно.

    — Какие дома?

    — Сами знаете, какие.

    Поднявшись на горку и пересекши город, мы подъехали к Моролеву. Все семейство с детьми высыпало меня встречать. Моролев взял мой чемодан и повел

в приготовленную мне комнату. Среди всяких разговоров я спросил про дома с фонарями, виденные по пути.

    — Ах да, — сказал Моролев, — это здесь район публичных домов, и, поставив чемодан на диван, развязал на нем ремни. — Ты ходил когда-нибудь в публичный дом?

    — Нет.

    — Сколько тебе лет?

    — Восемнадцать.

    — Ну, в будущем году пойдешь. В девятнадцать лет все мальчишки бегают.

    Я промолчал: это казалось мне слишком неаппетитным и даже отвратительным.

    На другой день пришел Каченовский, директор Коммерческого училища, свежий, седой, очень приятный человек, которым уже многократно хвастался в своих письмах Моролев, говоря, что вот я с моими шахматами попадусь под лапу Каченовскому, и он скушает меня с потрохами, потому что играть в шахматы

с Каченовским надо уметь, от меня же ocтaнутся одни косточки да разговоры, что я когда-то играл с Ласкером.

    Каченовский, действительно, разгромил меня в первых двух партиях. Остаток дня я ходил мрачный, и, когда мы вечером отправились к Каченовским, сел играть внимательно, осторожно, по-турнирному. Партия оказалась длинной, с разменами и сложным пешечным концом, который я выиграл. Когда мы, по окончании партии, усталые и помятые, встали от доски, все общество уже сидело за вечерним чаем. Кто-то спросил у Каченовского:

    — Вас не утомляет такая долгая игра в шахматы?

    Тот подумал и сказал:

    — Вот вспомните Ньютона. Он всю жизнь занимался сложнейшей математикой. И ничего, прожил далеко за восемьдесят лет.

    На другой день Каченовский, Моролев и я пошли на Днепр купаться. Вдоль берега выстроился ряд купален, мы сняли одну из них и стали раздеваться. Удобство купален заключалось в том, что они начинались не у самого берега, а там, где воды было по пояс; кончались же, где вода доходила до горла — и, следовательно,

мне, никогда не купавшемуся и не умевшему плавать, не представлялось возможности утонуть. Когда Каченовский вылезал из воды, его седые волосы и борода

со струящейся с них водою напоминали мне Нептуна, не хватало только трезубца. А когда мы все, вернувшись к Моролеву, вновь уселись за шахматы,

и Каченовский опять потеснил мои фигуры, мне стало казаться, что я в самом деле играю с Нептуном и просто ничего не могу поделать с морским божеством.

    Затем началась музыка. Моролев сказал:

    — Довольно развлекаться. Ты должен сыграть мне все, решительно все, что ты умеешь.

    — Боже мой, на это уйдет несколько дней!

    — Тем лучше. Вот и играй мне несколько дней. Я же ждал тебя больше года.

    Я охотно уселся за рояль: во-первых, Моролев слушал с явным удовольствием и действительно в неограниченном количестве; во-вторых, он не требовал

безупречности исполнения, а главным образом, чтобы я верно передавал основную линию сочинения.

 

Карикатура на открытке.

Послана Прокофьевым Моралеву в ноябре 1912 года 

 

* * *

 

    Тем временем сонцовская жизнь тоже понемножечку ползла своим путем. Однажды, спустившись в сад, я нашел сторожа Гаврилу сидящим под деревом

и сортирующим новорожденных щенят, пока их мамаша Ханка куда-то убежала.

    — Це сука, — говорил он, переворачивая щенка вверх брюшком и кладя направо, а це пест, — откладывая следующего налево; — це сука (направо),

а це пест (налево). Вот выберите пару получше, а остальных сбагрим на село.

    Я отобрал двоих из мужской половины и решил дать им имена знаменитых шахматистов: это будет звучать лучше, чем всякие Амишки и Фильки.

    — Вот этот будет называться Ласкер, а этот — Тарраш, — сказал я Гавриле авторитетным тоном.

    Гаврила что-то промычал невнятно.

    — Зачем называть щенков такими именами, которые они и понимать не могут! — проворчал он недовольно.

    — Ласкер и Тарраш — это имена крупнейших шахматистов международного класса. Недавно они играли матч на чемпионате мира, — сказал я, мало

заботясь, что выражаюсь на непонятном для Гаврилы языке. — А щенки к именам привыкнут, особенно, если будем давать им при этом тарелку супа.

    — Значит, Ласка и Тараска, — примирительно проговорил Гаврила.

    — Ласкер и Тарраш, а не Ласка и Тараска, — строго сказал я и ушел, чтобы не прыснуть со смеху.

    Тараска скоро издох, Ласкер так и остался Лаской.

 

* * *

 

    Составил шахматную задачу, мат в два хода, которая, впрочем, при ближайшем рассмотрении не решалась.

 

* * *

 

    [В дни Московского международного турнира 1936 года Прокофьев выступил на страницах газеты "Известия" с интересными "Заметками зрителя". 9 мая,

в день окончания турнира, Прокофьев отозвался заметкой. Жаль, что он не решился ее напечатать. Автор показал себя проницательным шахматным критиком, причем специфически музыкальное видение обостряло его взгляд.]

 

    С чувством исключительного интереса следил я за замечательным состязанием, разыгрывавшимся в стенах Шахматного собрания. Блестящий стиль Капабланки, непринужденность и остроумие, с которыми он громил своих противников, с первых же дней привлекли все симпатии на его сторону. Но Ласкер в конце концов был так последователен, так безапелляционен, так умен в своей игре, что нельзя было не склониться перед шахматным королем. Мне хотелось бы сравнить этих двух столпов шахматного мира с двумя гениями мира музыкального: Моцартом и Бахом. И если сложный, глубокий Ласкер мне представляется величественным Бахом,

то живой, стремительный Капабланка — вечно юным Моцартом, творившим с такой же легкостью, а порой и милой небрежностью, как и Капабланка.

    В заключение — маленький комплимент доктору Таррашу за его музыкальные таланты. Совершенно случайно я имел удовольствие слышать его играющим

на фортепьяно. Четкий ритм, ясная фразировка и общая выразительность свидетельствуют о большой музыкальности знаменитого шахматиста.

 

 

    В заключение привожу редкую фотографию, на которой запечатленный в зрелые годы С. Прокофьев анализирует за шахматной доской "вдохновенную партию".

 

 

 Опытный шахматист поймет о какой партии идет речь, всмотревшись в позицию. Полный текст этой и других партий, наделенных эпитетами, можно найти в книгах "Мир шахмат и шахматы в мире" и "Новый полный курс шахмат".

 

                              

 

 

  с г