Новая Шахматория Семена Губницкого: Шахматные острова: Содружество миров:

 

 

ШАХМАТЫ В МИРЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

 

 

 

Фрагменты из автобиографического сочинения

Жана Жака Руссо "Исповедь" (1789)

 

    [Первый из трех приводимых отрывков относится к годам пребывания Руссо в Шамбери (1732—1736), второй — к первым годам его жизни в Париже (начало 1740-х годов), третий переносит читателя в Монморанси (конец 1750-х годов). —

С. Г.]

 

    Был один женевец по фамилии Багере, служивший в свое время при дворе Петра Великого в России, самый дрянной

и самый сумасбродный человек, какого я когда-либо видел, вечно полный проектов, таких же безумных, как и он сам; миллионы у него падали, как дождь, нули для него ничего не значили. Этот человек, приехавший в Шамбери из-за

какого-то процесса в сенате, конечно, завладел маменькой, и за свои сокровища из нулей, которые он великодушно расточал, искусно вытягивал ее жалкие экю монета за монетой. Я страшно не любил его; он это видел, — когда имеешь дело со мной, это нетрудно заметить, — и не было такой низости на свете, на которую он не пошел бы, лишь бы меня задобрить. Разбираясь немного в шахматах, он предложил научить этой игре меня. Я нехотя попробовал, но мало-мальски узнав правила, сделал такие большие успехи, что к концу первого сеанса давал ему ладью вперед, которую он уступал мне вначале. Этого было достаточно, чтобы превратиться в раба шахмат.

    Я покупаю шахматную доску, покупаю Калабрийца*, запираюсь у себя в комнате и провожу там дни и ночи напролет, стараясь выучить наизусть все партии, разыгрывая их сам с собой без отдыха и срока.

 

    * Прозвище знаменитого итальянского шахматиста Джоакино Греко (1600 — 1634), данное по названию местности,

где он родился. Трактат Греко был одним из самых популярных руководств в начале 18 века. — С. Г.

<конец сноски>

 

    После двух-трех месяцев этой бешеной работы и невероятных усилий я отправляюсь в кафе, худой, желтый, почти ошалевший. Произвожу опыт, снова играю с Багере; он побивает меня раз, два раза, двадцать раз; в голове у меня

спуталось столько комбинаций, и воображение мое до такой степени притупилось, что все плыло передо мною, как

в тумане. И каждый раз, когда я брался за книгу Филидора или Стаммы и упражнялся в изучении партий, происходило

то же самое: изнемогая от страшной усталости, я играл еще слабее, чем раньше.

    Впрочем, бросал ли я шахматы или вновь ревностно за них брался, мне никогда не удавалось подняться на более высокую ступень, я всегда оставался на том же уровне, какого достиг во время первого знакомства с игрой. Упражняйся я хоть тысячу лет, максимум, на что я мог рассчитывать, так это давать Багере ладью вперед...

    Стоило тратить время! — скажете вы. А я потратил его немало таким образом. Этот первый опыт я прекратил только после того, как у меня уже не было сил продолжать. Когда я показывался из своей комнаты, я похож был на выходца

из могилы, и, продолжай я подобный образ жизни, мне не долго пришлось бы бродить на земле. Читатели согласятся,

что с такой головой, да еще в молодости, очень трудно сохранить здоровье.

 

* * *

 

    У меня было еще одно не менее надежное средство [избегнуть нищеты] — это шахматы, которым в те дни, когда

я не шел в театр, я регулярно посвящал у Можи все послеобеденное время. Там я познакомился с де Легалем, с неким

Юссоном, с Филидором, со всеми крупными шахматистами того времени, но сам не стал от этого искусней. Я, однако,

не сомневался, что стану в конце концов сильней их всех, и полагал, что это будет для меня достаточным источником

существования. Какие бы безумства ни забирал я себе в голову, я всегда оправдывал их одним и тем же рассуждением.

Я говорил себе: "Кто первенствует в чем-нибудь, тот всегда может быть уверен, что в нем будут нуждаться. Будем же первенствовать, все равно в чем; во мне будут нуждаться, случай представится, и мои достижения довершат остальное". Это ребячество не было софизмом моего разума, оно было софизмом моей беспечности. Страшась больших и быстрых усилий, которые понадобилось бы сделать, чтобы добиться успеха, я потакал своей лени и скрывал от себя эту постыдную слабость доводами, которые были ее достойны.

 

* * *

 

    Среди всех этих мелких литературных дрязг, все более укреплявших меня в моем решении, я был удостоен самой большой почести, какую только доставляли мне мои произведения и к которой я был всего чувствительней: принц де Конти

соблаговолил дважды посетить меня — один раз в "Малом замке", другой — в Мон-Луи. Он даже выбрал оба раза такое время, когда герцогини Люксембургской не было в Монморанси, желая подчеркнуть, что он приехал ради меня. Я никогда не сомневался, что первыми знаками внимания со стороны этого принца я обязан ей и г-же де Буффле; но не сомневаюсь также, что благоволением, которое он с тех пор всегда выказывал мне, я обязан самому себе и его приязни ко мне лично.

    Так как моя квартира в Мон-Луи была очень мала, а местоположение башни очаровательно, я повел принца туда,

и он в довершение своих милостей пожелал оказать мне честь, сыграв со мной в шахматы. Я знал, что он выигрывает

у кавалера де Лоранзи, который был сильнее меня. Однако, несмотря на знаки и ужимки кавалера и других присутствовавших, я делал вид будто не замечаю их, и выиграл обе партии. Кончив, я сказал тоном почтительным,

но серьезным: "Монсеньор, я слишком почитаю ваше высочество и поэтому не опасаюсь выигрывать у вас в шахматы". Этот великий принц, полный ума и просвещенности и столь достойный того, чтобы ему не льстили, думается мне, понял, что

я один обращаюсь с ним, как с человеком, и у меня есть все основания полагать, что он был мне искренне благодарен

за это.

 

 

    Партия Руссо — принц де Конти (сыгранная в Монморанси в 1759 году), сохранилась. Вот она:

    1. e4 e5 2. Nf3 Nc6 3. Bc4 Bc5 4. c3 Qe7 5. d4 Bb6 6. 0-0 d6 7. Bg5 f6 8. Bh4 g5 9. Ng5 fg 10. Qh5 Kf8

11. Bg5 Qg7 12. f4 ed 13. f5 dc 14. Kh1 cb 15. Bg8 baQ 16. f6 1:0.

    (16... Kg8 17. fg Be6 18. Bf6 +—.)

 

  

 

 

   

 

  с г