Новая Шахматория Семена Губницкого: Шахматные острова: Содружество миров:

 

 

ШАХМАТЫ В МИРЕ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

 

 

 

Фрагменты из повести Николая Ахшарумова "Игрок" (1858)

 

    В одном из больших городов мелкопоместной Германии, останавливающем внимание удивленного путешественника своими историческими, архитектурными и промышленными достопримечательностями, в славном городе Х — существенно отличном

от других подобных ему городов разными особенностями, о которых можно найти подробный отчет во всех географических лексиконах и карманных путеводителях, — лет двадцать назад, или немного более, жил человек, по имени Генрих Миллер. Он был... как бы это выразиться так, чтобы не было дико для нашего русского уха? он был игрок, но не то, чтË у нас разумеют обыкновенно под этим названием, то есть не картежник и не биллиардист — нет, он бы, может статься, даже обиделся, если бы вы его приняли за такого; и хотя, я не знаю, было ли бы это основательно с его стороны, или нет,

но дело в том, что он принадлежал к числу таких специалистов игры, которые между собой никогда не называют себя игроками, а просто любителями, и занятие свое считают не пустою забавою, а чем-то вроде науки особого рода, имеющей свою историю и свою довольно обширную литературу. Короче сказать, он был любитель шахматной игры, и не какой-нибудь новичок, который удивится, если вы ему станете говорить о шотландском гамбите, или об итальянской рокаде, или

о славе Макдоннела, Лабурдонне, Кизерицкого, Стаунтона, и т. д., а один из сильнейших бойцов, имя которого известно было в целой Европе между людьми, специально посвятившими себя шахматной игре, а партии печатались на трех языках,

в шести или семи журналах, специально выходивших по этой части в Германии, Англии и Франции. Все это может показаться странным для тех, кто не знает, до какой степени доведен специализм у наших соседей на Западе, где всякое дело, требующее искусства, каковы бы ни были его значение, цель и полезная или вредная сторона, разработано донельзя и доведено до возможной степени совершенства. Многие из числа тех, кто во всю свою жизнь не обращал ни малейшего внимания на шахматную игру, или привык на нее смотреть так, как смотрят обыкновенно на домино, на лото или на другие тому подобные мелкие увеселения, спросят, конечно: какой человеческий интерес может быть соединен с этой житейской забавою? и улыбнутся при этом лукаво, вспомнив серьезную мину какого-нибудь из своих знакомых, сидящих за шахматным столом и думающего минут десять над одним ходом; вспомнят его потухшую сигару и простывший стакан чаю, на который

он не обратил ни малейшего внимания, и то непонятное терпение, с которым он ломал себе голову над маленькими, забавными деревянными куколками, более похожими на детскую игрушку, чем на предмет, достойный внимания взрослого человека. Но это все непосвященные, профаны, и их поверхностное суждение, как всякое суждение о предмете совершенно чужом и незнакомом, не может иметь никакого веса в глазах того, кто успел проникнуть хоть сколько-нибудь

в таинственный смысл шахматной игры. Такой человек не станет удивляться и пожимать плечами, если мы ему скажем, что нет самолюбия в мире щекотливее и раздражительнее самолюбия шахматного игрока чистой породы, надлежащим образом выдрессированного и притравленного; что полемика шахматных журналов на Западе (такая, например, какая открылась после знаменитого лондонского триумфа, происходившего в клубе Сент-Джорджа во время всемирной выставки) по своему упорству и ожесточению не уступит никакой другой, и что два кровных любителя, сцепившиеся за шахматным столом, очень нередко бывают до того заинтересованы своим делом, что все остальные вопросы жизни семейной, гражданской

и политической остаются для них так же чужды в эту минуту, как если бы их вовсе не существовало. Словом, это мистерия своего рода. Испытайте сами, если не верите. Попробуйте подойти к одному из них и тронуть его за плечо

и сказать ему что-нибудь очень важное для него, что-нибудь близко и непосредственно относящееся до его семейных дел, или до его денежных предприятий, или до его глубоких и задушевных убеждений: вы подумаете, что он оглох или сошел

с ума, потому что он или вовсе не будет вас слушать, а только оглянется на одно мгновенье, или заставит себя,

из вежливости, сделать вид, как будто слушает и все понимает, но короткий, рассеянный ответ этого человека, если вы успеете его получить, неминуемо убедит вас в противном, и вы поймете тогда, как силен шахматный интерес; вы поймете, что он может одушевлять целые клубы, общества, и собрания, и диспуты, и совещания, не имеющие никакой другой посторонней цели; вы поймете, что есть на свете факты для вас совершенно неизъяснимые, а между тем неоспоримо

и действительно существующие; вы поймете, словом, какого рода был тот человек, о котором у нас идет речь, и что такой человек возможен. Человек этот, впрочем, в других отношениях, не имел в себе ничего особенного, кроме того

разве, что он был гражданин знаменитого города Х, имел значительный капитал, доставшийся ему от отца, и молодую жену, с которой он жил вдвоем, беспечно пользуясь настоящим, мало заботясь о будущем. Как все счастливые люди, которым жизнь достается легко, он не спрашивал у себя: на каких основаниях держится его положение в семействе

и в свете и что будет он делать в случае, если основания рухнут по каким бы то ни было причинам; да если бы он

и вздумал задать себе подобный вопрос, то едва ли у него достало бы терпения и опытности, чтобы решить его без ошибки. Жену он любил как молодую, хорошенькую и неглупую женщину, но еще более любил игру и часто, забывая свою Луизу, по целым дням и ночам просиживал в клубе или в кофейных домах, где собирались друзья его, любители того же самого благородного развлечения.

 

* * *

 

    Это было в Берлине, куда он приехал с женой месяца на два, узнав из газет, что там собралось много сильных любителей и затевается игра на большие пари. При первом появлении своем в шахматном клубе этого города он познакомился с одним известным и очень богатым баварским игроком, Францем Лаубахом, о котором ходили слухи,

что он играет на какое угодно пари. [...] С этим Лаубахом, недели через две после первого их знакомства, завязался

у него жестокий и продолжительный бой.

 

* * *

 

    [Миллер выиграл первую партию с крупной ставкой, а Лаубах, с увеличением этой ставки вдвое, — вторую. На третью партию ставки были увеличены еще вдвое. Вне шахматной игры Миллер подозревает Луизу в неверности. — С. Г.]

 

    Несколько вежливых фраз сказано было между ним и Лаубахом ради приличия, чтобы не выдать смешной торопливости; несколько шуток прибавлено со стороны, но мысли обоих, да и не их одних, а почти всех присутствовавших неуклонно

направлены были на игру. Все ожидали ее с нетерпением и через несколько минут она началась.

    То был классический гамбит слона, подробности которого остались в памяти у всех современных любителей вместе

с многочисленными и остроумными комментариями редакции "Берлинской газеты" за август 183* года. Первая половина партии ведена была превосходно со стороны Миллера, который делал невероятные усилия, чтобы преодолеть

то нравственное и физическое расстройство, причины которого были изложены прежде, но хитрый противник его, казалось, как будто угадывал, в чем заключается опасность для Миллера на этот раз. Одним из условий поединка, двадцать минут назначены были крайним сроком на обдумывание каждого хода, и этим сроком Лаубах начал пользоваться в полной мере.

Игра тянулась невыносимо медленно. Полночь пробило на стенных часах. Некоторые из присутствовавших, не очень сильно заинтересованные различными оборотами партии, дремали давно в своих креслах и мертвое молчание царствовало во всем просторном помещении клуба. Миллер стал чувствовать позыв ко сну. Исход решительной игры, окончательный результат поединка и кризис в его судьбе, так тесно связанный с этим результатом, — все это стало терять свою возбуждающую силу и покрывалось туманом какого-то странного, насильственного равнодушия. Он уже несколько раз ловил себя

на легких припадках дремоты. Необходимо было принять какие-нибудь решительные меры, чтобы разделаться

с последствиями лекарства, принятого им поутру, и избежать опасности, ему угрожающей. "Проклятый опиум!" — думал

он: "я верно принял его слишком много. Что теперь делать? Разве выпить чего-нибудь?.." — и он спросил бутылку шампанского. Первая и вторая рюмка не произвели никакого действия. Он выпил третью и четвертую. Дремота стала

перемежаться на несколько минут, уступая место живой и веселой бодрости духа, и потом возвращалась с новою силой.

В моменты этих переходов напряженная деятельность мозга, теряя вдруг свой непосредственный предмет и внешнюю опору, освобождала игрока от ясных и трезвых пределов действительности и уносила его в какой-то волшебный мир образов

и видений, имевших странную, фантастическую связь с тем, чтË происходило вокруг него. Шахматное поле расширилось перед его полуоткрытыми глазами и принимало размеры обширной арены, в которой витязи, конные и пешие, в разноцветных костюмах давно минувших веков и в полном вооружении, толпились вокруг своих предводителей. Высокие башни

с решетчатыми окошками, бойницами, амбразурами и подъемными мостами стояли мрачно по сторонам, а смертельный, отчаянный бой кипел по середине арены; а вдали, сквозь пыль и дым, сквозь толпу, увлеченную битвой, сквозь башни

и знамена и коронованные шлемы полководцев, фатальное лицо Лаубаха, в гигантских размерах, с гигантскою, с лукавою

улыбкою на губах, мелькало, как привидение, освещенное красным заревом свечей. Миллер вздрагивал, тер себе лоб, выпивал рюмку вина — и все принимало снова свои обыкновенные меры. Небольшие, черного и пальмового дерева фигуры стояли спокойно на своих очках; секретарь клуба сидел возле, с карандашом в руках, и нюхал табак; противник курил сигару и, сложив руки, спокойно ждал его хода.

    В один из таких переходных моментов... Но надо сказать несколько слов об игре. Она, мало-помалу, пришла к одному из тех положений, в которых Миллер, обладавший смелым и необыкновенно далеким расчетом, имел обыкновение жертвовать королевою, чтобы усилить атаку и уничтожить планы противника, очень редко имеющего возможность предвидеть подобную

жертву. Минут пять уже прошло, как Миллер обдумывал ход. Дремота снова начинала его одолевать; он встряхнул головой, чтоб разогнать ее, и при этом движении вдруг увидел, что между присутствующими находится женщина, молодая, стройная, в черном шелковом платье какого-то странного покроя, с небольшою золотою короною вокруг густой, заплетенной косы,

с коралловым ожерельем на шее, с большими, огненными, черными глазами и смуглым, прелестным лицом, в котором восточный тип заметен был с первого взгляда. Многое в ней, казалось ему, как будто имело в себе что-то знакомое,

но многое опять было так странно, так ново и чуждо; даже самое появление этой женщины, среди глубокой ночи,

в шахматном клубе, имело вид какого-то призрака. Миллер не в силах был оторвать своего взора от этой новой свидетельницы его игры, и она, в свою очередь, пристально на него смотрела. Несколько минут стояла она неподвижно, потом подошла к нему, облокотилась на его плечо и тихим, обворожительным голосом произнесла:

    — Генрих, ты хочешь пожертвовать королевою; но я прошу тебя, чтобы ты этого не делал.

    — Сударыня, — отвечал Миллер, сильно встревоженный, — вы нарушаете правила игры, открывая мои планы противнику, и, несмотря на все мое уважение к вашему полу и к вашей красоте, я никак не могу этого позволить. Я теряю почти 5000 талеров в случае проигрыша этой партии.

    Дама усмехнулась и погладила его по голове.

    — Не бойся, мое дите, посмотри на своего противника: разве ты не замечаешь, что он не только не слышит,

что он даже не видит той, которая говорит с тобой в эту минуту?

    Миллер мельком взглянул на Лаубаха. Тот сидел, облокотясь обеими руками на стол, закрывая ладонями лицо,

и погружен был в глубокую думу. Он увидел,  что черная женщина сказала ему правду; мало того, он заметил, что никто

из присутствовавших не обращает ни малейшего внимания на незнакомую даму.  Одни пили пунш и перешептывались между собой, сообщая друг другу разные предположения насчет дальнейшего хода игры, другие отошли к камину и перелистывали журналы. В соседней комнате отдельные кружки любителей, собранные вокруг своих столов, ожидая известия о новом ходе, дремали на своих местах или спорили вполголоса об игре.

    — Вы правы, — отвечал Миллер шепотом и почти на ухо смуглой красавице, которая продолжала стоять, опираясь

на его плечо и наклонив так близко к нему свою голову, что он чувствовал ее дыхание у себя на щеке, — вы правы,

сударыня, но скажите мне, ради Бога, чтË заставило вас желать, чтоб я не пожертвовал королевою в этой игре,

и как вы могли узнать, что я имею это намерение? Большое знание игры нужно иметь, чтобы угадать с первого взгляда

соображения игрока. Вы верно часто играете сами?

    — Само собой разумеется. Ни одна интересная партия на клетчатом поле не обходится без непосредственного моего участия. А что касается твоего замысла, мой милый друг Генрих, то я, конечно, могла бы легко его угадать; но мне

не было никакой надобности угадывать: я прочла его ясно в том взоре, который ты бросил на меня минуту назад, когда

я стояла на третьем очке моего коня.

    Миллер машинально взглянул на ту клетку, которая в терминологии шахматной игры называется шестое бе,

и с неописуемым удивлением заметил, что черная королева, стоявшая там, исчезла.

    Смуглая женщина покачала головой с обиженным видом и нахмурила черные брови.

    — Итак, Генрих, ты меня не узнал, — шепнула она с упреком, — ты не узнал свою черную королеву, которая так часто доставляла тебе победу и которую ты, неблагодарный, так часто делал жертвою своих холодных расчетов. Но берегись повторить свою дерзость! На этот раз она не сойдет тебе даром. Если ты прогонишь меня с доски и доставишь такое торжество моей белокурой сопернице, то наверно ты проиграешь игру и твои 5000 талеров пойдут в карманы к господину Лаубаху. Он гораздо вежливее тебя и никогда не делал мне таких неприятностей; но, несмотря на то, я чувствую к нему какую-то невольную антипатию, потому что он редко играет черными. Милый мой Генрих, не будь упрям, позволь мне сегодня разделить твою славу!

    Говоря это, она опять погладила его по голове.

    — Тридцать девять минут первого, — вполголоса напомнил секретарь клуба, трогая его за рукав.

    Миллер очнулся от дремоты и инстинктивно посмотрел на часы. Девятнадцать минут уже прошло с тех пор, как Лаубах заставил скороходом своего короля, и он должен был тотчас на что-нибудь решиться. К счастью или несчастью, тот самый расчет, по которому он видел возможность с успехом пожертвовать королевою, был обдуман у него заранее, но никакого другого он сделать не успел. "Да и зачем, — думал он, оправляясь от остатка дремоты, — мало ли чтË пригрезится

на больную голову, когда просидишь за игрой часов шесть, не вставая с места!.. Лучшего хода не придумаешь..."

Он посмотрел на Лаубаха. Тот сидел спокойно, устремив на него вопросительный взор.

    — Шах! — сказал Миллер и побил королевою белого скорохода.

    Лаубах взял конем его королеву и снял ее с шахматной; но Миллер, невольно следивший за каждым движением его руки, не мог не заметить, куда он поставил пленную фигуру.

    — Я здесь! — произнес женский голос проворно и с чувством оскорбленного достоинства.

    Он поднял глаза: смуглая красавица стояла прямо против него за креслом Лаубаха. Лицо ее было разгневано, слезы дрожали на длинных ресницах; в глазах сверкала угроза.

    — Ты не хотел послушать моего совета, — сказала она, — так знай же, что этим ходом ты проиграл игру.

    — Не может быть! — возразил встревоженный Миллер. — Все ходы рассчитаны.

    — А ты думаешь, что твой расчет был верен? — продолжала она. — Но разве ты не видишь, несчастный, что Лаубах может разрушить его одним ударом. Через три хода, когда ты поведешь свою пешку вперед, ему стоит только не бить эту пешку, а отойти королем на второе очко своей туры — и все твои планы лопнут, как мыльные пузыри. Генрих Миллер,

ты потерял свою славу, ты проиграл свой заклад и завтра поутру уедешь из Берлина нищим!

    Сказав эти слова, она повернулась и исчезла в толпе.

    С неописуемым ужасом заметил Миллер свою ошибку. В один миг искусственное спокойствие его исчезло; болезненный трепет распространился по членам и дыхание захватило в груди. Но никто, кроме него одного, казалось, не видел еще ошибки.

    — Мастерски сыграно! — воскликнули вполголоса три или четыре свидетеля игры, внимательно следившие за его ходами.

    Со всех сторон послышался ропот удивления; общество оживилось. Человек десять, стоявших поодаль, у камина,

в ту же минуту столпились около игравших, и взоры всех с любопытством устремлены были на поле сражения. Сам Лаубах очевидно пришел в немалое затруднение. Ему недоставало двух темпов, чтобы воспользоваться своим преимуществом

и вывести королеву в дело, а между тем все силы черной партии приведены были в действие и направлены на один пункт. Несмотря на то, Миллер с трудом скрывал свой страх. При мысли, что его противник, оправясь от минутного замешательства, должен заметить ошибку и нанести ему окончательное поражение, дыхание останавливалось у него

в груди. До какой степени предсказанная ему опасность была неизбежна — этого я не берусь решить. Легко может статься, что черная королева, как женщина, в порыве оскорбленного самолюбия увлекаемая мстительными наклонностями своего сердца, смотрела с предубеждением на тот расчет, который удалял ее от непосредственного участия в победе,

и что указанный ею ход королем был далеко не так страшен, как показался он Миллеру; но дело в том, что если и была действительно какая-нибудь возможность с его стороны, изменив свой план, избежать опасности и окончательно уничтожить противника, то он не в силах уже был ею воспользоваться. Все ходило кругом у него в голове, а руки тряслись так, что порожняя рюмка, стоявшая возле на серебряном подносе, дрожала. К несчастью, это жалкое состояние скоро было замечено его хитрым противником, который недолго ломал себе голову, и быстро отгадал его причину. Через несколько минут ходы, предсказанные черною королевою, были действительно сделаны, со стороны Миллера потому, что он не мог придумать ничего другого, а со стороны Лаубаха потому, что лучшего найти было невозможно. Отчаяние овладело Миллером, когда он увидел, что Лаубах играет именно так, как он опасался. Он бросил всякую осторожность и всякий расчет, повел безумно дерзкую атаку, шаг за шагом теряя все выгоды своего положения, но все еще не решаясь сдать игру. Слабая надежда на какой-нибудь промах со стороны противника не оставляла его до конца; но промаха не было сделано. Игра доведена была до последнего хода, и Лаубах встал, торжественно объявляя мат.

    Больной и убитый духом, Миллер дрожащими руками вынул из кармана бумажник и отдал своему победителю почти все его содержание. Бессвязными извинениями отвечал он на приглашение, сделанное ему от президента клуба остаться еще

на несколько времени и разделить со всеми присутствовавшими ужин, ожидавший их через пять минут. Все ходило кругом

в его голове. Он взял свою шляпу, сбежал вниз по лестнице, не слыша у себя земли под ногами, кликнул наемную карету

и помчался домой.

    "Что скажу я жене? — думал он дорогою. — Какими словами открою ей ужасную истину, что мы теперь нищие? Дай Бог, чтоб она спала и чтоб приход мой не разбудил ее. Хоть несколько часов я имел бы отдыха, хоть несколько часов, чтоб собрать мои мысли и обдумать свое положение".

 

  

 

 

   

 

  с г